Чарских И.Ю.

Проблема ЕвроРегиона на востоке Украины: «за» и

«против» на фоне общемировых процессов и тенденций

Предваряя непосредственное рассмотрение заявленной темы, целесообразно изложить некоторые вводные соображения. Еврорегионы – типичный пример нового регионализма – феномена общемирового развития, известного с 60-70-х гг. ХХ в.[1], однако интенсивные исследования явления во всем его многообразии ведутся в науке о международных отношениях лишь со второй половины 90-х[2]. В этом дискурсе регионализм в целом предстает как один из компонентов глобализации[3]. Новый регионализм определяется как процесс изменений, происходящих одновременно на различных уровнях – глобальной системы, межрегиональных отношений и внутренней структуры региона, включая национальные государства, этнические группы и транснациональные микрорегионы[4]. К последним можно отнести не только еврорегионы в Европе, но и т.н. коридоры в Азии и Африке (сингапурский, тазарский или налальский, Мапуту-Транскалахари), «треугольники» и «центры» по всей границе США c Мексикой. Т.е., во-первых, еврорегионы не являются чем-то уникальным.

Во-вторых, научно-теоретическое рассмотрение проблемы еврорегионов неизбежно должно охватывать такую понятийную плоскость как «формальный регион» – «фактический регион». Если приводить примеры, то штат Калифорния будет отвечать понятию региона формального, тогда как Кремниевая (Силиконовая) долина – региона фактического. Аналогично, Донецкая, Луганская и Ростовская области – примеры для первой категории, а Донбасс – для второй.

В-третьих, необходимо учитывать соотношение понятий «территориальное устройство общества» и «территориальное устройство государства». Первое отражает сферу региональной общественной жизни, и субъектами отношений здесь являются социальные общности. Второе  дает представление о политической жизни в региональном разрезе, а в качестве субъектов выступают региональные органы власти. «Территориальные социальные общности, с одной стороны, являются объектом воздействия власти, а с другой – могут выступать субъектами политики»[5]. Но то, что, наряду с территорией и общностью населения, важнейшим фактором регионализации является власть, – совершенно очевидно.

Полнота политического контроля на определенной территории не раз становилась решающим фактором в создании государств из весьма разношерстных территорий (Германия, Италия, большинство государств Африки и т.д.) Так что, хотя еврорегион и есть формализация фактического региона, однако формализация здесь неполная, ибо явно недостает полноценности третьего компонента регионализации – полномочных органов власти. При этом важно учитывать, конечно, многообразие отношений по поводу власти.

И на Западе, и у нас исследования регионализма ведутся и на политэкономическом, и на институциональном уровне, но большинство из них государствоцентричны, сконцентрированы преимущественно на формальных организациях и не выделяют процессов неформальной регионализации, развивающейся на местах. На самом деле нельзя считать глобальное или региональное управление лишь функцией государственных или межгосударственных организаций. Напротив, глобализация, как известно, есть продукт взаимодействия как минимум трех типов акторов – госучреждений, частных компаний и гражданских объединений. Эти отношения между государственными органами, частным бизнесом и общественными организациями весьма запутанны и противоречивы. В идеале противоречия должны разрешаться в процессе контактов на трехсторонней основе, равноправных переговоров по выяснению проблем, выработке взаимоприемлемых подходов и влиянию на принятие решений по широкому спектру вопросов текущей политики.

На практике все происходит, как правило,  со значительными деформациями очерченного треугольника в пользу госструктур. По крайней мере, к такому заключению подталкивает рассмотрение истории отношения к еврорегионам в Украине, свидетельствующее, что осколки Советского Союза, стремясь стать полноправными государствами, повторяют путь стран Азии и Африки после деколонизации, понимая предстоящее движение, как преимущественно госстроительство, а последнее – в основном – как управленческо-административную централизацию, несмотря на декларации о необходимости административной реформы и развития местного самоуправления.

Все это вписывается в теорию трех типов государств, сосуществующих в Европе и на ее границах[6]. Стержневой в ней является концепция «современного» вестфальского государства («современного» – в смысле – существующего со времен вестфальского мира) или, иначе, – государства эпохи «модерна», которому присущи четко выраженный суверенитет, гражданство и границы территории, что дает ему возможность комплексно выполнять все главные функции государства: валютное и экономическое регулирование, сбор налогов, организацию общественных служб и перераспределение средств, поддержание законности и порядка, обеспечение безопасности и контроля над вооруженными силами. В этом смысле США и Россия – государства эпохи модерна.

Западная Европа эволюционировала  гораздо дальше в структуру пост-модерна, которая отвергает эту простую модель. Управление имеет множество ярусов со всевозрастающим рассредоточением полномочий между местным, региональным, национальным/федеральным и европейским уровнями. Правовой суверенитет рассредоточен, особенно в федеральных государствах–членах ЕС. Экономические структуры также чрезвычайно интернационализованны, так же как и многие формы неправительственной деятельности. Границы проницаемы, а в отношении многих практических нужд вообще отсутствуют[7].

Но существует также «пред-современная» Европа. Она находится на тех территориях, государственность которых ослаблена или приведена в беспорядок. Это характерно для некоторых государств, возникших на месте Советского Союза и Югославии. Для них характерно проявление таких общих черт, как клептократическое государство, образ жизни с оружием в руках, слабое или вообще обанкротившееся государство. Сепаратистские войны с насильственными этническими чистками, коррумпированная приватизация, игнорирующее все правила управление корпорациями и государством, часто с применением насилия, падение жизненного уровня до необходимости просто выживания – все это хорошо знакомо по опыту Балкан и Кавказа.

В России и Украине в известной мере также произошел возврат к неупорядоченному пред-современному государству, несмотря на то, что они сохранили территориальное единство и формальные властные структуры современного государства[8]. Наши западноевропейские коллеги читают, что для пограничной зоны Европы, и особенно лишенных порядка, клептократических и этнически конфликтных образований, два понятия могут быть полезными для выяснения их будущего: национализирующееся государство и размытая государственность.

Национализирующееся государство – термин, особенно применимый к новым независимым государствам «посткоммунистического» периода, приоритетным для которых является процесс строительства и консолидации их новых режимов в нации-государства. Это традиционный путь молодых государств Азии и Африки, значительная часть которых не одолела его до сих пор.

Однако, размытое государство, несмотря на плачевное свое положение, обладает в смысле перспектив евроинтеграции определенными преимуществами. Это государство, где границы стали прозрачными, этническая мозаика сохраняется и учитывается в местных политических структурах, этнические общности могут распространяться за государственные границы, а сами общности все более вписываться в процесс расширяющейся европейской интеграции[9].

«Понятие суверенитета стало размытым в противоположность тому, что говорят лидеры «национализирующегося»  (т.е. становящегося все более националистическим и/или болезненно озабоченного укреплением и отстаиванием собственного суверенитета – И.Ч.) государства. Властные структуры также будут размытыми в тех случаях, когда общность (страна) на переходный период станет зависимой от международного сообщества или ЕС в отношении различных государственных функций, пока демократия не разовьется здесь до степени, позволяющей нормальное включение в состав ЕС. Эта модель уже наметилась в некоторых частях Балкан, несмотря на то, что ее оформление может продлиться десятилетиями. Тем не менее, лежащая в основе этого идея имеет принципиальное значение: периферийные по отношению к ЕС общности, находящиеся на стадии до-модерна, не будут превращаться в государства эпохи модерна, а сделают решительный шаг  на стадию пост-модерна»[10].

В свете изложенного легче, скажем, комментировать реакцию литовских или чешских ультра-националистов на результаты референдумов о вхождении Литвы и Чехии в ЕС. Они заявили об утрате их странами суверенитета вновь. И, в общем – это правда. Значительная часть государственных полномочий будет передана, и уже передается, надгосудаственным структурам Союза. В связи с этим, у наших ультра-государственников, проводящих скрытую и открытую централизацию, непременно стремящихся заполучить как следует оборудованные границы со всех сторон и все другие атрибуты полноценной государственности, резонно спросить, если мы ставим задачу вхождения в ЕС, то зачем вам все то, от чего нужно будет отказаться согласно вами же задекларированной конечной цели? Не лучше ли направить силы и средства на достижение хотя бы минимального соответствия Копенгагенским критериям, без которого эта цель недостижима? Ведь как в смысле реальной демократии, так и индекса человеческого развития ситуация в Украине весьма далека от удовлетворительной.

В то же время, факты принятия в Евросоюз Эстонии и Латвии – стран, имеющих серьезные проблемы относительно соответствия европейским декларациям о правах языковых и нацменьшинств и просто ооновским нормам прав человека, – с одной стороны, и предстоящего в 2007 г. принятия в ЕС Болгарии и Румынии, ни по каким параметрам не дотягивающих до европейских стандартов, – с другой, позволяют делать вывод о второстепенности для нынешнего Евросоюза экономических и гуманитарных факторов по сравнению с соображениями о стратегии развития паневропейского сообщества и безопасности его членов. Украина контролирует свою территорию в значительно большей степени, чем Молдова. Но для того, чтобы убрать очаг нестабильности у своих границ, ЕС пойдет на поглощение территории последней (даже при том, что Молдова беднее, и у власти там компартия) быстрее, чем согласится со включением в Союз Украины. Какая разница тогда, является ли Приднестровье частью Молдовы, если обе территории будут в объединенной Европе? Что толку от обустроенных повсеместно кордонов Украины, если она останется с ними за европейским забором? Выход здесь видится не в замыкании внутри укрепленных границ, а во всемерном развитии регионализма сотрудничества, в том числе посредством участия в еврорегионах.

Суть еврорегиона – не столько в том, чтобы способствовать удовлетворению национальных и прочих гуманитарных потребностей населения посредством общения с родственными общностями по ту сторону границы, сколько в том, чтобы помочь приграничным территориям уйти от состояния депрессивности, неизбежной, если связи с внешним миром пойдут через центр, будут замыкаться на нем, а укрепление границы, рассматриваемое как элемент укрепления государственности, приведет к ограничению  передвижения людей, товаров, идей и услуг (несколько забегая вперед, следует тем не менее сказать, что именно так и происходит с восточными районами Донецкой и Луганской областей). Поэтому идея еврорегиона очень плодотворна и актуальна для нынешней Украины в целом.